alex-hedin Журнал " Большой город" опубликовал занятный материал об отношениях советских спецслужб и диссидентов: 

Александр Подрабинек, в советское время — сотрудник службы скорой помощи, автор сборника «Карательная медицина» об использовании психиатрии против инакомыслящих: 

«Оружие подбрасывали, это была распространенная практика. Мне, например, как-то раз пытались подбросить пистолет. Это было в ссылке, в Якутии. Приходил знакомый, который, как выяснилось довольно скоро, работал и на них, стучал. Попросил меня спрятать пистолет в детской колясочке — у меня в ссылке родил­ся старший сын. Я отказался, разумеется. Иногда предлагали валюту подержать или поменять, а валюта была запрещена. 

В отношении Славы Чорновила — такой был украинский диссидент, много сидевший, — устроили провокацию с участием одной дамы. Она познакомилась с ним в ресторане, когда его послали в командировку в соседний район и он ужинал в гостинице, где поселился. Подсела к нему, завела разговор про украинскую литературу, поэзию. Дама красивая была. Потом они решили продолжить разговор в номере, это была ее инициатива, но он не отказался — насколько я понимаю, никаких романтических намерений у него при этом не было. А потом она в какой-то момент сняла с себя джинсы и начала истошно кричать. Ворвалась толпа милиционеров и людей в штат­ском, и Славу приговорили к нескольким годам лишения свободы за попытку изнасилования». 



Наталья Горбаневская, поэт, первый составитель «Хроники текущих событий» — тайно распространяемого правозащитного бюллетеня: 

«Во время следствия собирался «материал интимного характера» — например, всем допрашиваемым упорно задавали вопрос, кто отец детей Горбаневской. Но это было скорее смешно, чем страш­но. Угрожали: «У нас есть тюрьмы, где держат женщин с детьми», — чтобы я, мол, не надеялась, что меня не посадят. Но меня это только утешало: разлучиться с ребенком я никак не хотела». 

Елизавета Цитовская, в советское время — инженер-экономист, занималась помощью политзаключенным: 

«Осуществлялось, например, давление через детей. У Гинзбурга (Александра Гинзбурга, одного из учредителей МХГ) были маленькие дети — семи и пяти лет. Когда Алика уже отправили в США, на его старшего сына пыталась наехать черная машина. Потом младший сын гулял во дворе, и в него явно чем-то ­прыснули, потому что, когда он пришел домой, у него был сильный приступ, удушье». 

Александр Подрабинек:

«Прямых нападений на меня не было. Наоборот даже, когда случался какой-то конфликт, они тут же встревали. Как-то раз на остановке возникла обычная уличная перепалка — они мгновенно налетели, стали показывать удостоверения ОБХСС, Угрозыска (своих они никогда не показывали). Они боялись, что их обвинят в провокации. Другое дело — если провокация запланированная. А если случайная, им, конечно, не нужно было, чтобы их обвиняли».



 

Вячеслав Бахмин, в советское время — программист, активный участник Рабочей комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях при Московской Хельсинкской группе:
«После освобождения в 1984 году я поселился в деревушке в Калининской области. У меня было полгода надзора — надо было регулярно отмечаться в милиции, нельзя было заезжать в какие-то районы города, с восьми вечера до шести утра обязательно быть дома. После трех нарушений могут посадить на год в лагерь. Я старался правил не нарушать. Когда заканчивался срок надзора, произошла первая провокация. Я отметился в отделении милиции, вышел, а навстречу мне идет старичок, идет прямо на меня. Он столкнулся со мной и тут же упал. Стал кричать, тут же рядом оказались какие-то молодые люди, старичок обвинил меня в том, что я сбил его с ног и ругался матом. Мне говорят: «Сейчас разберемся, вон как раз отделение милиции». В милиции меня продержали ночь, обвинив в хулиганстве, обыскали и повезли в суд, чтобы приговорить к аресту на 15 суток. Но тут произошла странная вещь: судья отказалась меня приговаривать — не нашла оснований в связи с несовпадением показаний. Тогда меня отвезли в прокуратуру района, прокурорша стала кричать: «Какие пятнадцать суток?! Таких вообще надо сажать и не вы­пускать!» — и выписала мне штраф 50 рублей. На этом история закончилась. 

Через месяц была свадьба моей родственницы, я там посидел, выпил не больше бокала вина и пошел пешком домой, чтобы успеть вернуться к положенному времени. И вот навстречу мне идет человек и спрашивает закурить. Сигареты у меня как раз кончились. Тогда он схватил меня за сумку и говорит: «Где-то я вас видел? Не в кафе ли?» — это притом что я шел из кафе, а он мне навстречу. Держит и не отпускает. Я понял, что дело нечисто, стал отбирать сумку, он не от­пускает, мы начинаем толкаться, с него слетает шапка. Он кричит, что я хочу у него украсть шапку. Собирается потихоньку народ — на этот раз обычные люди, в предыдущем случае «свидете­ли» были оперативниками. Подъезжает милицейская машина, нас везут в отде­ление. Меня опять оставили там ночевать. Утром вызывают к следователю, которого специально ради меня выдернули из отпуска. Утверждалось, что я избил этого человека и опять же ругался матом. Должен заметить, что я матом не ругаюсь в принципе никогда. Светит статья «хулиганство», да еще и вторая часть — нанесение серьезных побоев. Когда я вышел из КПЗ, у меня возникло ощущение, которое я запомнил на всю жизнь: ты идешь и в каждом встречном подозреваешь провокатора, который тебя обвинит в краже, в нападении или в чем-нибудь еще. Я даже переходил на другую сторону улицы, если видел кого-то, идущего навстречу. Все мои друзья написали в суд письма, что это провокация. Уже по «Голосу Америки» передавали про это дело. Но прокурору было ясно, что это хулиганство с нанесением побоев, так что три года в лагере строгого режима дать надо. Такой приговор мне и вынесли. Я написал кассационную жалобу и в ожидании решения сидел в камере с самыми тяжелыми преступниками. Спустя некоторое время меня вдруг вызывают с вещами на выход — и отпускают на волю. По результатам кассации мое дело переквалифицировали с «хулиганки» на ссору на почве взаимной неприязни. Приговор — полгода исправительных работ по месту службы с вычислением 20% из зарплаты». 



 ПродолжениеДискуссия в журнале